Обещание.

 - Извини…

 Он едва заметно усмехнулся, но ей это мимолетное движение его губ показалось просто широчайшей улыбкой. 

 - Снова?

 - Мне не надо было… - она сглотнула. – Мне очень стыдно. Мне не следовало давать  тебе пощечину. 

 Он вскинул голову, и да, вот оно – лицо словно окаменело.

 - Ты была напугана…

 - Не была я напугана. Просто очень зла.

 Его брови сошлись в одну напряженную линию, и он, кажется, побледнел, если, конечно, может побледнеть еще больше человек, чья кожа и так была белее ангельской.

 - Правда, я…больше не буду.

 - Ты не можешь причинить мне боль, - сказал он, старательно отводя глаза. – Не изводись так. 

 Ее не обманул его нарочито спокойный голос.

 - Только... – он все так же не смотрел на нее, - только...я вынужден попросить тебя пообещать мне кое-что. Это мало чем отличается от клятвы, которой добилась от меня ты. 

 У нее тревожно заныло в груди. 

 - Если у нас появятся дети, а признаться, их появление я бы воспринял без должного энтузиазма… - говоря это он продолжал немигающим взглядом буравить пространство прямо перед собой, - то я должен буду попросить тебя сделать мне одолжение: насколько бы это ни было оправданно – а я не так глуп, чтобы не предполагать иной раз полной обоснованности подобных действий, –  он закрыл глаза и продолжил тихим умоляющим голосом, – обещай мне, что ни при каких обстоятельствах – никогда – не поднимешь руку на нашего ребенка. 

Она не ожидала от себя такой реакции – боль ножом полоснула сердце, и, не выдержав этой боли, она кинулась к нему и крепко его обняла. Он даже не успел помешать ей. 

 И было трудно дышать.

 Она прикоснулась к бледному красному отпечатку своей ладони на его коже. Он врет. Он не просил бы так, не требовал бы от нее обещаний, если бы она не сделала ему больно, очень больно. Она сильно его обидела.

 Он нерешительно приобнял ее, его руки слегка подрагивали… или это дрожит она?

 - Клянусь, - прошептала она. Сейчас ее мучил отчаянный, жестокий стыд. Легкое касание пальцами полузакрытых век – и глаза его медленно открываются. Теперь она сможет всю свою муку, всю свою вину вложить в один долгий умоляющий о прощении взгляд. 

 Словам она сейчас не верила. 

 И снова едва заметная улыбка скользнула по его губам.

 - А с меня ты такого обещания не возьмешь?

 - Нет, - в глубине души она отлично знала, что нет ни малейшей необходимости требовать от него таких же гарантий. Только не от этого придирчивого замкнутого человека. Она доверила ему и тело свое и жизнь и душу, так неужели же не доверится в такой малости? И мыслей не было усомниться в нем.

- Весь этот разговор о детях…ужас какой-то, - прошептала она.

Он отвел волосы с ее лица, но не улыбнулся.