вторник, 4 октября 2011 г.

улыбка.

- Ты так редко улыбаешься. Поэтому когда я вижу твою улыбку, мне становится очень грустно… - она разжала кулак и потянулась кончиками пальцев к впадинке у горла. Голос упал почти до шепота. – Потому что я сразу вспоминаю, как редко ты улыбаешься. 
  
- Понятно, - против воли у него в груди защемило. Он давно привык не замечать как болит внутри. Он гнал эту боль, старательно не замечал ее, но когда она коснулась своей груди, он понял, что невольно передал ей свою боль.

Наверное.


- Чего ты боишься? Любви?
- Любви не существует, - презрительно хмыкнула она. - Любовь - это лишь химическая реакция, помогающая нам производить себе подобных.


Нахмурившись, он снова взглянул ей в глаза.

- Знаешь, - начал он тихо, - наверное, это очень печально…

-  Что? - презрительно спросил она. 

- Что кто-то тебя так сильно обидел, — просто ответил он. - Что кто-то так сильно тебя обидел, что ты действительно веришь в то, что говоришь.

понедельник, 3 октября 2011 г.

Тебе. По-прежнему скучаю.


Боже мой, неужели сегодня третий день осени? Только сейчас это осознала. Листья как-то внезапно пожелтели и опали, стало холоднее, да и вообще...
Знаешь, сегодня в автобусе я опять уловила этот аромат. Твой. Какой-то по-особенному родной и любимый. Хотя нет, вру. Такой же пугающий и отталкивающий. Я опять вспомнила этот день. Твой день. 11.10.10. Может, потому, что прошел уже почти год? Не верится. Никак. До сих пор помню твои шутки, смех, истории. Да, сначала мы не ладили, но потом я поняла, какой ты замечательный, добрый и искренний человек. Был.
 Это первый день в моей жизни, когда я видела смерть своими глазами. И мне было страшно. И непонятно. Да, возможно я еще ребенок, но как, КАК может внезапно уйти из жизни человек, который еще вчера улыбался, шутил, с которым вы виделись за неделю до...
И я помню свое всепоглощающее чувство страха, когда я впервые увидела тебя там. Помню, как выбежала, просто вылетела из твоей квартиры, не могла найти в себе силы подойти поближе и положить цветы. Три больших темно-красных астры. Почему три? Не знаю.
А потом я плакала. И плакала. И не могла понять и принять тот факт, что тебя больше нет. А духи...почему-то я думала, что так пахнет горе. Скорбь. Печаль. А так пахла Дашка, на плече у которой я рыдала. Теперь этот запах навечно останется в моей памяти.
Это страшно. Страшно, когда из жизни уходит тот, кто никогда особо и не был тебе дорог, но с его уходом начинаешь понимать его значимость. Все эти мелочи, порой не важные, не осязаемые, оказываются так значимы, когда они уже не повторятся. Страшно, когда родители хоронят детей, а не наоборот. Страшно слышать, как плачут те, кого ты больше никогда не увидишь. Тех, кто любят тебя всей душой. Их крики буквально разрывают сердце на части, но ничего уже не вернуть. Кто-то сказал, что самый страшный звук на свете - звук заколачивающейся крышки гроба. Когда уже все. Точка. Конец.
Да, это так. Страшно понимать, что тебе было всего 19, и твоя жизнь могла бы сложится совсем по-другому.
И да. Я действительно скучаю.
А осень...эта осень по-прежнему прекрасна. Но иногда мне чего-то не хватает. Где-то глубоко внутри...

суббота, 1 октября 2011 г.

Обещание.


 - Извини…
 Он едва заметно усмехнулся, но ей это мимолетное движение его губ показалось просто широчайшей улыбкой. 
 - Снова?
 - Мне не надо было… - она сглотнула. – Мне очень стыдно. Мне не следовало давать  тебе пощечину. 
 Он вскинул голову, и да, вот оно – лицо словно окаменело.
 - Ты была напугана…
 - Не была я напугана. Просто очень зла.
 Его брови сошлись в одну напряженную линию, и он, кажется, побледнел, если, конечно, может побледнеть еще больше человек, чья кожа и так была белее ангельской.
 - Правда, я…больше не буду.
 - Ты не можешь причинить мне боль, - сказал он, старательно отводя глаза. – Не изводись так. 
 Ее не обманул его нарочито спокойный голос.
 - Только... – он все так же не смотрел на нее, - только...я вынужден попросить тебя пообещать мне кое-что. Это мало чем отличается от клятвы, которой добилась от меня ты. 
 У нее тревожно заныло в груди. 
 - Если у нас появятся дети, а признаться, их появление я бы воспринял без должного энтузиазма… - говоря это он продолжал немигающим взглядом буравить пространство прямо перед собой, - то я должен буду попросить тебя сделать мне одолжение: насколько бы это ни было оправданно – а я не так глуп, чтобы не предполагать иной раз полной обоснованности подобных действий, –  он закрыл глаза и продолжил тихим умоляющим голосом, – обещай мне, что ни при каких обстоятельствах – никогда – не поднимешь руку на нашего ребенка. 
Она не ожидала от себя такой реакции – боль ножом полоснула сердце, и, не выдержав этой боли, она кинулась к нему и крепко его обняла. Он даже не успел помешать ей. 
 И было трудно дышать.
 Она прикоснулась к бледному красному отпечатку своей ладони на его коже. Он врет. Он не просил бы так, не требовал бы от нее обещаний, если бы она не сделала ему больно, очень больно. Она сильно его обидела.
 Он нерешительно приобнял ее, его руки слегка подрагивали… или это дрожит она?
 - Клянусь, - прошептала она. Сейчас ее мучил отчаянный, жестокий стыд. Легкое касание пальцами полузакрытых век – и глаза его медленно открываются. Теперь она сможет всю свою муку, всю свою вину вложить в один долгий умоляющий о прощении взгляд. 
 Словам она сейчас не верила. 
 И снова едва заметная улыбка скользнула по его губам.
 - А с меня ты такого обещания не возьмешь?
 - Нет, - в глубине души она отлично знала, что нет ни малейшей необходимости требовать от него таких же гарантий. Только не от этого придирчивого замкнутого человека. Она доверила ему и тело свое и жизнь и душу, так неужели же не доверится в такой малости? И мыслей не было усомниться в нем.
- Весь этот разговор о детях…ужас какой-то, - прошептала она.
Он отвел волосы с ее лица, но не улыбнулся.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...